Обработка умерших.

Паспортный стол пока остается местом единения народа: прибывших из всякого зарубежья, живых и мертвых, детей и взрослых.
Забитый таджиками коридорчик, не протолкнуться, спрашиваю у одного - зачем стоишь?
За патентом! - ответ. Гений, изобретатель, а?
В другой кабинет очередь тех, кто не прошел в третий кабинет. Такая система. В третий кабинет получать документы можно без очереди сунуться, а если твоих документов там не оказалось вдруг - нужно отстоять очередь во второй кабинет, чтобы узнать почему твои бумаги потеряли.
Гении! Изобретатели.
Жара. Пот лепит рубаху к телу, снуют досужие, дурацкие вопросы сыплются, очередь каменеет злобой.
Открываются двери второго кабинета, слышится компетентно:
- Это умершие. Я их обработала!
Женщина сует в приоткрытую дверь голову:
- И нас обработайте!
- Вы же ещё живые! - говорю ей. - Вот кончитесь тут - сразу обработают.
Очередь невесело усмехается, перешептывается.
Ещё часок простоят.

Дурацкий день.

Дурацкий потому, что дураком себя чувствуешь.
Бывают дни счастливые, просто сумасшедше счастливые беспричинно, оттого, что просто едешь в электричке и ветер теплый в лицо. Оттого, что ты просто есть.
Бывают дни суровые, когда внутренне сжимаешься и получаешь пинки, как на ринге - слева-справа, сквозь перчатки, буц-буц. Ничего, тут надо потерпеть.
Ну, откуда они, эти дурацкие дни? Время расслаивается под пальцами, липнет, будто в торт вляпался. То замедляется, то несётся вскачь.
И что бы не делал - никак. И мыслей не собрать.
А время идет и чуешь - ну, дурак-дураком, сидишь, толку ноль.

Жду.

Жду получки. Ожидание это становится привычным.
Унизительное в чем-то состояние.
Унизительнее только ожидание подачки.
Поглядываю каждый день на календарик в углу компа. Деньки считаю.
Собственные свои, единоличные деньки отстёгиваю - быстрее бы прошли, ещё денёк, ещё неделька...
Жду ответов из редакций. Где-то три месяца рассматривают, где-то полгода.
Поглядываю на календарик. Ещё денёк, другой...
Жду выходных. Высплюсь, если получится. Может быть, удастся что-то написать.
Откроется дверца в небо и услышится, заговорит со мной кто-то, кто согласится стать моим персонажем, покажется мне во всей красе.
Жду весны. Весной всё легче.
Жду манны небесной, удачи и душевного спокойствия.
Что стану как-нибудь мудрым. Как-то устроится всё и жизнь перестанет подбрасывать мне новые загадки.
Жду мира во всем мире. И понимания человеческого.
Жду, что воры устыдятся. Что люди перестанут врать себе и другим. Что жадность станет дурным тоном. А хамство исчезнет повсеместно, как тиф или холера и так же, как о тифе или холере будут писать в газетах: "В Армавире на последней площадке автобуса маршрута №32 случилась вспышка хамства".
Жду, жду...
А время идёт, идёт. И время моё кончится когда-то.
И ожидание мое кончится.
А мир останется тем же.
Миром, где ждут получки, выходных, отпуска, весны, удачи и мира во всем мире.

Ненавижу фотографии.

Ненавижу.
Не в том беда, что фотографии фиксируют историю моего старения.
Бог с ним. Процесс идёт и даже забавляет.
Не в том вина фотографий, что хранят тех, кого больше нет, хранят небрежно, нелепо, оставляя от целой жизни, порой, лишь неловкую позу или напыщенную мину.
Глядишь, и думаешь - нет, не такой был. Но таким остался!
И некому будет пояснить, что он был, как жил, а кусочек картона останется, упрямый, неисправимый, как жизненная ошибка, случайно подмеченный кем-то грешок, да так подмеченный, что не забудется.
Ненавижу за холодность, отстраненность, медицинскую, жестяную холодность цинка, принимающего любого бесстрастно, безжалостно.
Вот малыш на травке рядом с мамой. Года три ему. Мама его улыбается гордо, с достоинством. Ей и тридцати нет. Вся жизнь впереди.
Малыш машет прутиком, глядит в камеру свысока. Его жизнь - как море, которому берега нет.
Через четыре года его не станет.
Пройдет и десять, и двадцать лет.
Боль утихнет.
А этот день с материнской гордостью за малыша останется на куске картона, зажатый душным альбомом с окнами мертвых мгновений.
Как обнаженный нерв обжигающий.
Как напоминание, что в то самое мгновение всё ещё было возможно, но уже не случится никогда. Что потеряно больше того, что осталось.
Напоминание о том, что глядеть в объектив должно со страхом.
Потому что оттуда смотрит в тебя будущее.
Глядят, как в окно, те, кто ведает, что случилось с тобой.
Кем был ты и что потерял.
И улыбка твоя или смятение будет оценено днем грядущим.
Но не сейчас, когда щелкнул затвор фотоаппарата, рассекая жизнь на "до" и "после".

Устал.

От хвори оправиться не могу.
И старость в затылок дышит.
Устал. Туман на том берегу.
Бессонный скрип камышин.
Падаю, падаю на бегу.
Куда я иду не вижу -
Зыбь мглистая на берегу,
Сумерки полужизни.
Нескладно, неладно, себя не прощу,
И сил на одно утишье:
Попустит, наверное, к декабрю...
А берег тот дальше... и выше...
Плывёт от меня в непроглядную мглу,
Уходит сквозь сны неслышно...

Ода бесполезности.

Переделываю свой невостребованный детектив в фантастику.
АСТ так о нём и не вспомнило, хотя взять обещались. Лежит текст без движения. Жалко. Хороший детективчик был. Душевный.
Может в виде фантастики кого заинтересует. Всё по классике, как у того скульптора, что птичек лепил, а не брали. А как попки птичкам проковырял и свистеть туда научился - расхватали.
Птички не нужны. Нужны свистульки.
Не душевная это работа, текст перетачивать. Мотивировать себя всячески приходится. И матом тоже. Такие размышлизмы накатывают, что руки опускаются, и о смысле жизни вообще и ценности конкретного индивидуума в частности.
Но делать надо. Кому оно надо? Зачем оно надо?
Взялся, набросал канву, вторую сюжетную линию дописать алок на пять, пыхтеть начал...
Дай, думаю, погляжу вообще куда я лезу-то. Что такое есть фантастический боевик, из чего их лепят. Залез на Лабиринт, поглядел что щас в цене. И за голову схватился.
Мама дорогая! Бред сивой кобылы.
И тоска такая напала - ну, допишу, ну, возьмут, ну, опубликуют... Будет ещё один хреновый боевичок гнить на складах... Счастье привалит?
Но делать надо. Это самое "надо", черт бы его побрал.
Один умный человек рассказал мне как-то о том, как на железной дороге устраняются заторы. Да-да, там заторы тоже бывают, несмотря на графики движения и строжайшую дисциплину. Случается так, что все пути забиты составами и всем нужно в одну сторону.
Так вот поезда не оставляют стоять. Их уводят в любое свободное на данный момент направление. Потому что "ехать хоть куда-то лучше, чем просто стоять".
В этой чудной фразе, на мой взгляд, суть всей жизненной бесполезности.
Мы все едем "куда-то", даже если представляем себе ясно цель, но осознать, окинуть взглядом целостность жизни, значение каждого нашего движения не в состоянии.
Оттого цели призрачны, смыслы эфемерны, оправдания пусты.
Les feuilles mortes se ramassent à la pelle,
Les souvenirs et les regrets aussi...
Но "ехать хоть куда-то лучше чем просто стоять".
Едем-едем-едем...
Что там? Рельсы разобрали? Кто-то стрелки перевёл и нас отправляют в тупик?
В этой бесполезности и неизвестности и есть жизнь.
Ещё одна пустая бесполезность, от отчаянья к надежде, в вечном ожидании чего-то, в поиске смысла, с жаждой любви, обречённая на забвение.

Потрясение.

Не ладятся у меня дела с блогом. Кажется, темы-то подходящей нет, и слов верных.
Путевая записка - маленькое произведение, написать хочется хорошо, чтобы не стыдно было. А тут такое случилось...
Совершенно случайно набрёл в сети на ЖЖ Писательницы Анны Ривелотэ.
http://hrivelote.livejournal.com/
Да-да, именно так, с Большой Буквы.
Потрясён.
Никогда-никогда-никогда мне и рядом не быть с моими дубовыми эпитетами и определениями. Ни по языку, ни по уровню восприятия.
Вот так капелька за капелькой точишь свой собственный стиль, тужишься, пыжишься, то хвалишь себя, то ругаешь, и вдруг поднимаешь голову, а там в синем небе, какого и не видал никогда, иттить!
Пока ты по колено во всём этом бродишь кругами, слепошарик, над тобой пролетают прозрачные феи с радужными стрекозиными крылышками, трепещут и роняют блискучие слёзы свои из чистого янтаря, и легко там им и ясно, и видят они яркий чудный мир, в котором не то что тебе, а и мечтам твоим не удержаться.
И стыдно, как раньше осознавал своё "прозой", "повествователь" я, не больше.
И крылышки не прорежутся, поздно.
И от этого печаль светлая. Над головой-то небо ясное с феями.
И Слава Богу, что есть они.